Антон Бутаков – театральный и кинорежиссер. Директор Центра Современной Драматургии.

Пока страшно — мы живые.

За восемь сезонов ЦСД вырос от камерного частного театра до аншлагов на большой сцене. Антон Бутаков — о новом масштабе, риске и о том, почему театру опаснее всего стать благополучным и предсказуемым.

Вопрос: ЦСД прошёл путь от небольшого частного театра до двух аншлагов на большой сцене на 600 мест. В какой момент масштаб перестал вас пугать и стал давать новые возможности? Что стало переломной точкой?

Ответ: Мне кажется, масштаб до сих пор немного пугает. И это хорошо. Когда он перестанет пугать совсем, скорее всего, начнётся какая-то самоуверенная ерунда. Но в какой-то момент мы поняли, что большая сцена — это не предательство камерного театра. Это просто другой инструмент.

Перелом случился, наверное, после первого полного зала. Ты выходишь, видишь шестьсот человек и понимаешь, что они пришли не на громкое имя, не на гастрольную звезду, а именно на спектакль ЦСД. Тогда масштаб превращается из абстрактной мечты в конкретную ответственность. Ты понимаешь: мы можем. Но теперь надо доказать, что это не случайность.

Вопрос: В этом сезоне ЦСД сотрудничал с очень разными партнёрами: АРТБАНКЕТ, Custo Fish Bar, «Додо Пиццей», «Читай-городом», MONOCHROME и Пространство «Моменты Счастья». Где для вас проходит граница между интересной коллаборацией и рекламой, которая может размыть образ театра?

Ответ: Я вообще не боюсь слова «реклама». Частный театр не существует в стерильной лаборатории. Нам нужны зрители, партнёры и деньги. Вопрос не в том, рекламная это история или нет, а в том, становится ли из неё событие.

Мне неинтересно просто поставить логотип партнёра на афишу. Интересно придумать проект, в котором театр, ресторан, книжный магазин или бренд одежды неожиданно начинают разговаривать друг с другом. Чтобы это было не «мы вам деньги — вы нам пост», а какая-то новая территория.

Граница простая: если после коллаборации театр выглядит глупее, дешевле или неузнаваемо — значит, не надо. Если она расширяет наш язык и приводит к нам людей, которые раньше могли вообще не думать о театре, — значит, это работает.

Вопрос: Этот сезон получился для ЦСД особенно громким — большая сцена, «Три сестры», новые проекты и коллаборации. Каким должен стать следующий сезон, чтобы не пытаться просто повторить этот успех?

Ответ: Точно не надо пытаться сделать «Три сестры — 2». Это самый быстрый путь превратить живое событие в производственный план.

Следующий сезон должен быть ещё более рискованным. Мы хотим делать восьмичасовых «Братьев Карамазовых», «Индийские сказки» для взрослых, продолжать работать с новой драматургией, выпускать камерные спектакли и детские проекты. То есть не выбрать одно направление и удобно в нём существовать, а, наоборот, ещё сильнее раздвинуть границы театра.

Наверное, главная задача — сделать так, чтобы ЦСД нельзя было описать одним предложением. Чтобы человек не мог сказать: «А, это театр вот про это». Нет. Сегодня у нас Достоевский, завтра совершенно новая пьеса, потом детская сказка, потом эксперимент, который вообще неизвестно чем закончится. Вот это мне интересно.

Вопрос: Зритель видит премьеры, аншлаги, фотографии и успех. А какая невидимая работа стоит за всем этим? Что совсем не попадает в социальные сети?

Ответ: В социальные сети не попадает процентов девяносто театральной жизни. Бесконечные таблицы, оплаты, договоры, сломавшийся кран, заболевший артист, возвраты билетов, поиск реквизита, который нужен завтра, и разговоры о том, почему опять закончилась туалетная бумага.

Когда люди видят полный зал, им кажется, что это произошло потому, что спектакль хороший. Но хороший спектакль — это только начало. Его ещё нужно продать, организовать, технически собрать, не отменить, вовремя открыть двери и сделать так, чтобы зритель вообще узнал о его существовании.

Я одновременно могу обсуждать с артистом сверхзадачу роли и через пять минут решать, где взять деньги на оплату света. Наверное, в этом и есть реальная жизнь частного театра. Здесь искусство постоянно встречается с хозяйственным магазином.

Вопрос: Этот сезон ЦСД завершает спектакль «Симонов и Кузнецов» по пьесе Николая Коляды. Вы сами пока не готовы возвращаться к его текстам как режиссёр. Почему было важно, чтобы этот спектакль поставил другой человек?

Ответ: Я сам пока не готов браться за тексты Николая Владимировича.

Последний раз я ставил его пьесу в 2020 году — это была «Сказка о мёртвой царевне». Сейчас мне нужно какое-то время, чтобы понять, как вообще к этой драматургии подходить после его ухода. Не из позиции ученика, не из желания что-то доказать и не превращая всё это в памятник.

Поэтому я очень рад, что «Симонова и Кузнецова» ставит режиссёр из Петербурга Константин Доминский. У него свой взгляд, своя дистанция, свои отношения с этим материалом. И это уже не просто постановка пьесы Коляды, а полноценная творческая коллаборация.

Мне кажется, сейчас это самый правильный путь: не закрывать тексты Николая Владимировича внутри какого-то узкого круга его учеников, а давать им встречаться с другими режиссёрами, другими театрами, другим художественным языком. Чтобы они продолжали жить, а не становились музейными экспонатами.

Вопрос: Сохранился ли сегодняшний ЦСД как продолжение того камерного театра, с которого всё начиналось? Или за восемь сезонов это уже стал совсем другой театр?

Ответ: Мы, конечно, сильно изменились. Было бы странно восемь лет делать театр и остаться ровно такими же. Стало больше зрителей, больше ответственности, больше проектов, больше амбиций. Раньше мы думали, как собрать пятьдесят человек. Теперь иногда думаем, как собрать шестьсот.

Но внутри, мне кажется, ЦСД остался тем же. Мы по-прежнему можем взять новую пьесу неизвестного автора и решить, что она нам необходима. Можем за короткое время придумать совершенно безумный проект. Можем поставить спектакль не потому, что его удобно продавать, а потому, что без него сейчас нельзя.

Изменился масштаб языка, но не причина, по которой мы говорим.

Вопрос: Чем больше становится аудитория, тем больше появляется ожиданий, критики и случайных зрителей. Был ли комментарий зрителя, который изменил ваше понимание того, для кого вы делаете театр?

Ответ: Наверное, меня сильнее всего двигают не восторженные отзывы, хотя они, конечно, приятны. Меня двигают моменты, когда человек говорит: «Я вообще не хожу в театр, но здесь со мной что-то произошло».

Потому что театрального зрителя иногда проще убедить. Он уже знает правила, умеет смотреть, понимает условность. А когда приходит человек, который уверен, что театр — это скучно, пафосно и вообще не для него, а потом остаётся обсуждать спектакль, — вот это победа.

Я всё больше думаю, что мы делаем театр не только для тех, кто его уже любит. Мы делаем его для тех, кто ещё не знает, что может его полюбить.

Вопрос: Какой принцип раннего ЦСД вы до сих пор считаете неприкосновенным? От чего вы не готовы отказаться даже ради роста и большой аудитории?

Ответ: Наверное, главный принцип — честность. Перед зрителем, перед артистами и прежде всего перед собой.

Не делать спектакль, потому что сейчас модно именно это. Не выбирать материал только потому, что его легко продать. Не изображать успех там, где его нет. И не притворяться, что у нас всё прекрасно, если в театре сложный период.

Мне кажется, зритель очень быстро чувствует фальшь. Можно сделать красивую рекламу, собрать большую сцену, привлечь известных людей, но если внутри нет настоящей необходимости, всё это остаётся просто упаковкой.

ЦСД всегда существовал немного на оголённом нерве. Иногда грубо, иногда неровно, иногда рискованно, но честно. И вот от этого я не готов отказываться. Потому что масштаб можно нарастить, деньги можно заработать, аудиторию можно собрать. А если потеряешь честность, то потом уже непонятно, ради чего вообще существует театр.

Вопрос: Можно ли рассказать историю восьми сезонов ЦСД через один конкретный эпизод?

Ответ: Мне кажется, история ЦСД — это момент перед началом спектакля, когда кажется, что всё сейчас развалится. Кто-то опаздывает, что-то не работает, денег нет, зрители уже заходят, а мы стоим посреди всего этого и каким-то чудом всё-таки начинаем спектакль.

И потом проходит два часа, зрители аплодируют, артисты выходят на поклон, и возникает ощущение, что всё было не зря.

Просто раньше перед нами сидело тридцать человек, а теперь иногда шестьсот.

Но ощущение перед началом примерно то же самое: господи, как мы вообще до этого дошли и почему это снова работает?

Вопрос: Когда вы смотрите на ЦСД сегодня, что чувствуете сильнее — гордость за пройденный путь или тревогу из-за того, что теперь от театра ждут всё большего?

Ответ: Конечно, есть гордость. Потому что восемь лет назад никто не мог гарантировать, что театр вообще проживёт хотя бы год. А сейчас у нас большая история, спектакли, зрители, артисты, премьеры, планы.

Но тревоги всё равно больше. Чем выше ты поднимаешься, тем смешнее звучит фраза: «Ну, мы маленький частный театр, что вы от нас хотите». От нас уже хотят многого. И мы сами от себя хотим ещё больше.

Но, наверное, эта тревога и не даёт успокоиться. Я вообще не хочу, чтобы ЦСД стал благополучным и предсказуемым театром. Пусть лучше временами страшно, неудобно и непонятно. Значит, мы ещё живые.

erid: 2SDnjbrnh1M
Автономная Но "Театр Цсд" 
ИНН 6670475794

Email-рассылка